[NARVASADATA]

"ВЫШИВАНКА ДЛЯ МАУГЛИ"
(Рассказ для тех, кого достал украинский национализм)

ПАРИ


- Что??? – удивленно вскинул брови Карпуха и аж вскочил с места. – Ты хочешь сказать, что человек, воспитанный националистами, человек с поломанной психикой, может когда-нибудь стать нормальным цивилизованным членом общества? Наивный… Я готов поспорить, что ты не просто в розовых очках живешь, у тебя мозги уже стали розовыми. Пошли покурим!

Мы вышли из-за праздничного стола и направились в коридор. Карпуха – мой товарищ с детства. У него есть два убойных качества: он заядлый спорщик и страстный борец с любой несправедливостью. Столько, сколько он получал в школе по морде, наверно не получал даже профессиональный боксер. Сам маленький и щуплый, прилизанный отличник в очках, он вставал на защиту слабых и обиженных, причем не только людей, но и животных, не считаясь ни с какими обстоятельствами – будь этих обидчиков двое, пятеро или сотня. Сражался за чужое достоинство и честь насмерть, как будто за этим только и родился.

Такие, как он, обычно, дальше юности не живут. Но он выжил – то ли мир стал менее жестоким, то ли медицина более продвинутой. Из своих зубов у Карпухи остались только два, да и то только потому, что это были зубы мудрости и они выросли гораздо позже остальных, уже когда он отслужил в армии и даже закончил университет. «Больше всего я благодарен природе, - говорил он, - что она почти все органы и части тела продублировала». Он как никто другой имел право так утверждать. У него по выходе из боевой молодости имелась одна рабочая почка и одно слышащее ухо. Еще он заметно хромал на левую ногу. «Жизнь прожить – это как минное поле перейти!» – такая была у него поговорка.

А еще он любил спорить – по любому поводу – прямо на ровном месте. Дня не проходило, чтобы он не заключил какого-нибудь пари. И, как правило, на приличные ставки. И при этом он почти всегда выигрывал, даже в самых, на первый взгляд, проигрышных вопросах. Он обладал какой-то дьявольской интуицией. Вот только один пример. Кто-то однажды в компании, рисуясь перед дамами, спросил в шутку: «Если есть город Орел, то почему на обратной стороне планеты нет города Решка?» «А кто тебе сказал, что такого города нету?» - тут же отозвался Карпуха. И спор готов. Через минуту, когда руки спорщиков были разбиты, все бросились рыться в энциклопедиях, картах и Интернете. И вскоре такой город нашелся – в Бразилии. Совсем малюсенький, но - Решка! «Ты знал? - спрашивал его я потом. «Откуда? Я просто подумал, что название слишком простое – обязательно найдется».

Я с ним давно не спорил – себе же дороже. Но на этот раз ему удалось меня раззадорить – я ну никак не мог согласиться, что можно на человеке, пусть даже самом пропащем, ставить жирный крест. «Орел или решка, король или пешка – с человеком так нельзя, тут все наверняка сложнее», - думал я, выходя вслед за своим товарищем в коридор.

- Понимаешь, - начал Карпуха, затягиваясь «Примой», - дело ведь не в том, что один человек любит Родину, а другой нет. «Как любить Родину» такой «Кама-Сутры» еще не написали и не напишут – сердце оно не знает поз. Тут проблема в том, что националист в другом человеке не видит такую же личность. И это вообще главная беда людей.

- Я согласен, - ответил я. – Но почему ты думаешь, что тот, кто сегодня не считает права другого высшей ценностью, завтра не изменит свою точку зрения.
- О! – поднял палец Карпуха. – В этом и есть твоя ошибка. Не признавать другого равным себе - это вовсе не точка зрения. Это проблема незрелого интеллекта, это уже сформировавшиеся нейронные сети. Это – уже песец. Изношенный и поеденный молью. Я сейчас попробую пояснить. Большую часть информации человек получает в раннем детстве. Науке известны несколько случаев, когда находили ребенка, воспитанного волками. Если находили трехлетнего - из него потом вырастал вполне нормальный человек. Если ему было уже пять – проблем с его возвращением в мир людей становилось намного больше, но он с горем пополам как-то еще выучивался говорить и даже читать и писать. Хотя задержка в развитии уже оставалась заметной на всю жизнь. А если в восемь и тем более в десять – всё! Это уже не был человек в нашем понимании, и он уже не мог жить с людьми. Он великолепно бегал на четвереньках, спал, не болея, на подмороженной земле, чесался ногой за ухом, но слово «мама» нацарапать ему было уже не дано.

- Я слышал о таких случаях.
- Так вот, ты понимаешь почему? Ребенок рождается не с интеллектом, а только лишь со способностью развить интеллект. И вся потенциальная мощь могучего мозга человеческого детеныша уходила на приспособление к стае волков, на налаживание с ними отношений, на борьбу и на выживание. Он не научался понимать логических связей, не слышал сложной речи, и не видел многообразия чувств. Он – калека для цивилизации. Он – зверь.

Карпуха стряхнул пепел в жестяную банку, висевшую возле перил.

- То же и с националистами, - продолжил он. – Если человек с детства воспитан с мыслью, что он «тытульна нация», то потом ты хоть бей его по этому титулу, хоть гладь, а он всегда будет считать, что другие ему обязательно чего-то должны. Не в истории, так в культуре, не в культуре, так просто так. Потому что можно, конечно, взрослого человека за руку привести в цивилизованное общество, но, это получится, к сожалению, только как на экскурсию. Приводить, на самом деле, нужно сначала обратно в детство – туда, где его серое вещество еще не такое косное. Но это, увы, пока невозможно.
- А я убежден, что всё не так мрачно, - возразил я. - Одно дело с волками вырастать, а другое среди людей, пусть даже и не слишком терпимых к другим.

- Ага, - усмехнулся Карпуха, - особенно среди каннибалов. Тоже ведь люди, но если они с рождения кушают человеческое мясо, то к концу жизни они могут согласиться, что убивать других ради еды плохо, но кусочек отрезать можно. Язык, например.
- Послушай, но ведь у даже самого закоренелого преступника есть шанс стать нормальным человеком.
- Есть. А у националистов нет – я с ними много общался и много над этим уродством размышлял. Это безнадежно, поверь. Я готов с тобой поспорить. Найди мне в течение месяца такого – чтоб вырос в семье, помешанной на соборности нации, а потом чтоб согласился с приоритетом прав человека над национальными интересами. Можешь привести мне даже сырого – главное, чтоб он после разговора со мной признал мою правоту без всяких малейших «но».
- Хорошо, спорим, - завелся я. – Я даже раньше найду.
- О! – обрадовался Карпуха. – Давно с тобой об заклад не бились. На ящик коньяка давай. «Закарпатского».
- Пойдет, - говорю я. – А то ты что-то совсем мизантропом стал. Может, раскошелишься – подобреешь. Давай еще и на коробку «Львовских» конфет. Чтоб тебе был контрольный.
- Давай, обожаю «Львовские» конфеты. Я от них энергии набираюсь с дикарями воевать, - сказал Карпуха и обратился к мужчине, спускавшемуся по ступенькам: «Уважаемый, разбей нас, не в службу, а в дружбу!

Мужик молча подошел, поставил свою сумку на пол и деловито ударил по рукам.
- А про що, я перепрошую, ви дискутуєте?
- А мы спорим, равны ли люди у нас в Украине в правах или нет, - ответил я.
- Ну як же вони можуть бути рiвнi, якщо навiть на п`ятистах гривнях посерединi написано росiйською - «Не равное всем равенство». У них що, iншої фрази Сковороди не знайшлося? Та то, дядько каже, я так гадаю, панове, – це москалi пролобiювали. Вони в нашiй нацiї вже навiть молодшого брата не бачать! Молодший сусiд.

Я посмотрел на Карпуху, ожидая его реакции. Но он только улыбался, он был благодушен и миролюбив. Как обычно - после заключения пари.

Мы вернулись к празднующим и продолжили отмечать день рождения Карпухиной жены. Я произносил тосты, смеялся и шутил и волей-неволей вспоминал наш спор, прикидывая, где я ему найду такого националиста. Но я не сильно беспокоился – через пару недель я еду на книжную ярмарку во Львов и без труда найду там цивилизованного человека из местных, для которого на вершине будет не нация, а человек.


ЛЬВОВСКАЯ ЯРМАРКА

Жители Западной Украины – публика очень читающая и развитая. И сентябрьская книжная ярмарка выдалась, как и следовало ожидать, многолюдной и многоголосой. На нее даже сам Президент пожаловал. Правда, с ним небольшой казус произошел. Высокий гость, обещавший явиться к одиннадцати утра и всех поздравить с открытием, по обычаю задержался или, как выразился один из участников - «трохы опиздав», и поэтому все его ждали на улице и никого внутрь не пускали. В итоге выставка была закрыта до самого вечера. А я попал на нее и вовсе только на второй день.

Я ходил по рядам, заговаривал с посетителями и участниками, общался с издателями, не забывая поспрашивать и о том, что мои собеседники считают высшей ценностью в Украине. Надо сказать, что права и достоинство человека не назвал никто. Говорили про благополучие и единство, богатство и процветание, семью и веру. Высказывали даже близкие мысли, например, о счастье и самоуважении. Но на следующий вопрос: а если национальные интересы вступают в противоречие с правами, то за чем будет приоритет? - в основном отвечали, что противоречий и быть не может. И это выглядело странно – ведь каждый из них видел Украину по-своему.

И только на третий день, я, наконец, нашел то, что искал. Проходя мимо одного столика с книжками исключительно на родной мове, я краем уха услышал необычный диалог. За прилавком стоял сам издатель, и один покупатель, парень лет семнадцати, спросил его:
- А скажiть менi, шановний, а чому у нас так багато виходить книжок, а досi ще немає таких, щоб були глибини Толстого чи Достоєвського?

Я стопорнулся и прислушался.
- Ну як це немає? - удивился издатель. – Ось, дивиться, книжка про занепад села. Ось ця про голодомор. А ця про нацiонально-визвольний рух.
- Та нi, - сказал парень. – То не те. Менi потрiбно не про нацiю, а про сенс життя, про проблеми людства та людини. Про неможливiсть заради щастя всiх пролити не те що кров, а навiть - маленьку сльозинку однiєї дитини.
- Нi, таких книжок нема взагалi, - ответил сухо издатель. – Фантастика на другому поверсi.

Юноша вздохнул и пошел дальше. Я бросился за ним.
- Извините, - остановил я его. - А вы львовянин?
- То є так, звичайно, - ответил он мне немного удивленно.
- И вы здесь всегда жили?
- С самого народження.
«Ну, что, Карпуха, - порадовался мысленно я, - запасайся коньяком».
- А почему же вы тогда интересуетесь русской классикой и общечеловеческими проблемами?
- А менi нецiкава українська. Менi соромно за неї. Усi весь час пишуть про знедолену, споплюжену та сплюндровану неньку-Україну та про нацiю, як вищу цiннiсть. А для мене вища цiннiсть – це людина, її особистiсть та її гiднiсть.

Я достал мобильник и стал искать в базе данных Карпуху. Пусть он это сейчас ему сам скажет.
- А ваши родители тоже львовяне?
- Мати так, а батько вiйськовий – iз Тамбова. Вiн менi i прищепив любов до серйозних книжок и розумiння, що коли нацiя понад усе – то iз людини можна виробляти мило та гудзики.
Я сбросил звонок и опустил руку.
- А скажите, - спросил я с последней надеждой, - а среди ваших одноклассников или сокурсников есть такие, чтоб были коренные, местные на несколько поколений, но тоже рассуждали, как вы.
- Ви що! – усмехнулся парень. - Я тут гава-альбiнос. Я дуже перепрошую – я вже поспiшаю.

И он поторопился к выходу.
Я возвращался из Львова на день раньше, сидел в пустом купе и спать мне долго не хотелось. Я впервые подумал, что спор выиграть может оказаться сложнее, чем я думал. Надо у Карпухи спросить - можно ли будет, если что, продлить его еще на месяц. Потом незаметно задремал.


ТРИ ТОВАРИЩА

Утром, выйдя из поезда, прямо с перрона набрал Карпуху.
- Продлить на месяц? – переспросил он. – Ишь, чего захотел. А может тебе на полгода продлить? Аж до весны - когда на деревьях нырки распустятся и аркуши появятся. Напоминаю - у тебя осталось десять дней, а потом или приводи нацыка-гуманиста или гони коньяк. (Карпуха засмеялся в трубку). Можешь вместо нацыка доставить мне людоеда-вегетарианца. Или шахида - противника насильственной смерти. Или зрячего крота. Кстати, когда будешь покупать коньяк – бери только со склада, это тебе обойдется дешевле. Всё пока. До пробачення.

Карпуха так не любил украинских националистов, что не упускал возможности поиздеваться даже над их ни в чем не повинной мовой, хотя раньше, насколько я помню, он очень любил петь украинские песни. Ладно, подумал я, я найду ему такого здесь, в Киеве. Поспрашиваю по старым знакомым. Не иголку ведь искать.

Первый, к кому я поехал, был мой давний приятель - художник Серега Потусклов, активный участник оранжевого сумасшествия. Последнее время он много общался с националистами.
- Может ли нацык стать цивилизованным? - переспросил он меня, когда я ему рассказал о споре. - А зачем? Он и так цивилизованный.
- А разве могут цивилизованные люди русский язык приравнять к детской порнографии и ото всюду искоренять его, как какой-то сорняк.
- Так сорняк он и есть. Ведь государственный у нас украинский – он объединяет нацию, а единая нация, это как сжатый кулак.
- Погоди, а как же права человека?
Потусклов засмеялся.
- В жизни бывают ситуации, когда права человека нужно нарушать ради его же блага. Например, если я возьму тебя сейчас одной рукой за волосы и изо всех сил ударю коленом в пах, будет ли это нарушением твоих прав?
- Конечно.
- А теперь представь - те же действия, только на Днепре, когда ты тонешь и судорожно вцепился в своего спасителя, топя его самого и мешая ему тебя спасать. Скажи - ради твоего спасения, тебя можно между ног хорошенько двинуть и больно за волосы потянуть? (Это, кстати, чтоб ты знал, совет из «Инструкции по спасению на воде».) Так вот, будет это нарушением твоих прав?
- Нет.
- То-то же, - многозначительно поднял указательный палец художник. Его палец был цветной, весь в пятнах акварели и гуаши, но заметно преобладал коричневый. – Вот так и с русским языком.
- Логично, - сказал я. – Только тогда Украину переименуйте в Титаник. Чтоб все получили статус утопающих. И объясните миру, почему вместо спасательных кругов, вы бросаете людям украинские словари, причем, стараясь попасть по голове.
- Не согласен с твоим сравнением, я по гороскопу – «весы». И я умею всё логически уравновешивать, а ты нет.
- Понятно, больше вопросов нет, - ответил я, и уже уходя, добавил. – А знаешь, я недавно прочитал, что «весы» - единственный из всех знаков Зодиака, который не живой и не имеет мозга.

После художника я отправился на книжный рынок Петровку. Там торговал книжками мой второй товарищ – Гера Полуэктов. Мы с ним в одном дворе росли.
- Люди, конечно, равны, – сказал Гера, поправляя очки, - какие могут быть вопросы? Но. Есть такое понятие – историческая справедливость. Например, если русские устроили голодомор и геноцид, то они должны за это отвечать или, как минимум, извиниться.
- А кто именно должен отвечать? – спросил я.
- Я же сказал – русские. Если, конечно, у них есть совесть.
- Погоди, Гера. Геноцид - если таковой вообще был! – это конкретное преступление конкретных людей. И если преступники уже умерли, то должны ли их внуки и правнуки нести ответственность?
- Конечно.
- То есть, правнук за прадеда. Лихо. До такого даже Сталин не догадался - у него было только сын за отца. А в Европе, например, считают, что каждый человек - это отдельная личность и ответственность он несет только за себя и за свои поступки.
- Не согласен, - возразил Гера. – Вот в Германии извинились. В Австралии тоже. Я знаю и другие примеры.
- Знаешь в чем разница, - ответил я. – Извиняться и каяться – это добровольное дело, особенно, если не виновен. И им те, пред кем они извинялись, на головы сейчас не садятся. А у нас еще чуть-чуть и извиняться уже придется националистам. Причем сегодняшним. За сегодняшние преступления, куда более очевидные, чем надуманный геноцид.
- Какие преступления? – удивился Гера, демонстративно взявшись за очки. - Где??? Может, мне стекла поменять? Лично я ничего несправедливого сегодня в действиях националистов не вижу!
- Да это я уже понял, но тут тебе обычные очки не помогут. Знаешь, в чем главное отличие человека от четвероногих из животного мира?
- Знаю – животные не умеют улыбаться, - улыбнулся Полуэктов.

И я не стал продолжать, я попрощался и ушел. «Какая же это всё-таки зараза – национализм, - думал я, спускаясь по ступенькам, - если даже киевляне, воспитанные в нормальных семьях, стали им болеть. Люди в других не видят себе равных! Это уже не просто беда украинцев. Это беда всего человечества. Карпуха даже считает, что такие, как они, в итоге и планету грохнут».

У меня оставался последний товарищ – Жора Стоюк. Этот-то, наверняка, не свихнулся. Он фантастикой увлекался в детстве, мы вместе с ним в шахматы в одной команде играли. Он по образованию математик, а сегодня успешный программист, интеллектуал. Его не так-то легко увлечь идеями толпы. Но я ошибался.
- А разве может человек быть важнее, чем нация? – спросил Жора меня с удивлением. – Где ты такое видел, чтоб мизинец был главнее всего тела?
- А что мизинец осознает себя личностью? Ты бы еще человека с аппендиксом сравнил. Который если удалить – организму одна польза. Или с винтиком в машине.
Жора смотрел на меня, как на марсианина. Или на больного. Его заинтересовала моя ненормальность.
- Ну хорошо, - согласился он, - человек не палец и не винтик. Но тысяча человек – ведь больше, чем один.
- Не больше, - ответил я. - Ты новости по утрам за завтраком смотришь?
- Обязательно.
- Ты, когда слышишь, что в Ираке смертник подорвал сто человек, бутерброд жевать перестаешь?
- Нет, конечно.
- И когда узнаешь, что самолет в море упал с двумястами пассажирами, чай отставляешь?
- Тоже нет.
- А если вдруг услышишь за окнами визг тормозов и крики прохожих, а ты ребенка три минуты назад в школу через дорогу отправил, - то за сердце схватишься? Нос об оконное стекло расплющишь? Пол из-под ног начнет уходить?
- Да не дай Бог!
- А знаешь почему? Потому что, хоть ты и математик, но с жизнями человеческими твоя арифметика не работает. Один-единственный близкий для тебя будет больше значить и дороже цениться миллиардов чужих. И точно так же для каждого другого на этой непутевой планете. Один человек равен всему человечеству - вот правильная математика. Но, по-моему, ты вряд ли ее сможешь освоить. Ты не «весы», случайно, по гороскопу?

Я вернулся домой, еле волоча ноги – так меня утомили эти разговоры. Хорошо хоть не было со мной Карпухи – наверняка бы лишился всех друзей, он бы их не пощадил. Наверно, я проиграл. И смирившись с поражением, я решил просто дождаться последнего срока, потом поехать на склад и заказать ящик коньяка. Вот только сможет ли радоваться Карпуха своей победе?


«НЕ РАВНОЕ ВСЕМ РАВЕНСТВО»

До окончания спора оставалось три дня, когда вдруг мне позвонил Богдан Прокопчук – мой давний армейский сослуживец. Он сам родом из Дрогобыча, но последние годы работал в России – возводил на Рублёвке бассейны, оранжереи и другие важные строения.
- Игорь, привет, я домой возвращаюсь, завтра буду в Киеве проездом. У тебя можно на полдня кости бросить?
- Конечно, бросай. А чего только кости? Иссушила жизнь рассейская?
- Иссушила и допекла, ты прав. Тут ведь кругом одна геополитика, а личность вообще ничто.
- Как ты сказал? – я прижал трубку к уху. - Повтори. Ты сказал «личность»?
- Да. Для них тут человек – стройматериал, пыль, пыльца для процветания государства.
- Приезжай скорее, дорогой гастарбайтер. Я тебя, заробитчанин, даже, наверно, встречу на вокзале, чтоб не заблудился.

Ну вот, кажется, и всё, Карпуха-непруха. Прокопчук – вот имя моей победы! Он и есть тот самый зверь, который прибежал на ловца. Я так и думал, что не всё безнадежно. Как я мог о нем забыть? Чистокровный националист-маугли, воспитанный, как положено, вне цивилизации, Прокопчук еще в армии меня удивлял идеями соборности и панивного этноса. Но в то же время он был верным товарищем и всегда был готов поделиться последним хоть с узбеком, хоть с таджиком. То есть было в нем что-то общечеловеческое, а теперь со временем жизнь его наверняка пообтесала, он понял, что главное - личность, а не какие-то там сумасбродные госидеи. Он, конечно, может, еще в чем-то сыроват, но просто лишь потому, что ему никто не объяснял, что хорошо в приличном обществе, а что нет. И после беседы с Карпухой, он наверняка станет абсолютно полноценным хомо сапиенсом…

На следующий день встретил я Прокопчука на вокзале, бросили мы его баулы в камеру хранения и помчались на встречу с Карпухой – я с ним договорился на 11. Мы пришли в кафе немного раньше, Карпухи еще не было, и сели за столик. Напротив находился небольшой книжный магазин. Я сказал Богдану, что сейчас приду – хочу одну книжку глянуть.

В магазине я нос к носу столкнулся с Карпухой.
- А я тоже пришел раньше, - сказал он мне, - зашел вот, чтоб скоротать время, книжки посмотреть.
Мы уже собирались выходить, как услышали возле кассы возмущенный голос одного покупателя.
- А то ж пояснiть менi, як то може бути? - спросил покупатель у юной продавщицы. - Ви продаєте книжки в центрi української столицi i розмовляєте з покупцями мовою пiвнiчної країни. Ви хiба не знаєте, що в нас державна - українська i ви маєте саме нею користуватися?
Покупатель был очень крупным дядькой с усами, и хрупкая девушка растерянно извинилась и что-то начала лепетать в ответ, что ей по-русски говорить удобней.

- А ну, погоди! - сказал мне Карпуха, и не успел я опомниться, как он подбежал к этому дядьке, сильно схватил его, едва дотянувшись, руками за оба уха, немного наклонил, чтоб удобней было, и повел к стеллажам.
Всё это было сделано так решительно и молниеносно, что здоровенный мужик с бычьей шеей, скривившись от боли, покорно пошел за ним, даже толком не успев увидеть, кто его ведет. Может, он даже подумал, что это спецоперация. Под взгляды опешивших посетителей, они подошли к полкам, на которых стояла законодательная литература, и Карпуха ему зашипел:
- Бери «Конституцию Украины»! Быстро!
Мужик взял.
- Открывай статью номер 23!
Мужик послушно открыл.
- Читай вслух!
- Больно!
- Ну!
- «Стаття 23. Кожна людина має право на вiльний розвиток своєї особистостi, якщо при цьому не порушуються права и свободи iнших людей».
- Эта девочка нарушила твои права, говоря с тобой по-русски?
- Нi. Алэ нацiя…
- Что «нация»?
- Понад усе…
- Открывай, дикарь, статью номер 3. Читай.
- «Стаття 3. Людина, її життя i здоров`я, честь i гiднiсть, недоторканнiсть i безпека визнаються в Українi найвищою соцiальною цiннiстю. Утвердження и забезпечення прав i свобод людини є головним обов`язком держави».
- Где тут про нацию? Человек и его права, а не нация с ее траханными интересами, является высшей ценностью. А ты только что оскорбил достоинство гражданки этой страны. Пошли - извинишься перед девушкой. Бегом – мне некогда!
Они снова, таким же макаром, вернулись к кассе. Карпуха держал уши так, что, казалось, сейчас их оборвет – это была мертвая хватка. И дядька чувствовал, что с ним не шутят.
- Вибачте, я помилився… - пролепетал он. Перепуганная продавщица поспешно кивнула.

Карпуха отпустил. Дядька выпрямился – он стал похож на огромного Чебурашку с красными локаторами. Он посмотрел на Карпуху, потом немного удивленно вокруг.
- Запомни, - сказал ему Карпуха. – Твоя Украина, это то, что у тебя записано в твоем паспорте – метраж и еще частные твои сотки. И всё! А остальная Украина такая же твоя, как и её. И как моя. Она принадлежит всем. И чтоб ты больше не позорил ее – многонациональную и свободную – своими титульными потугами. Ты понял? Ты – грязная закладка, а не титул.
- Поняв, - ответил мужик, всё еще не веря, что его держал только этот шкет и никого больше не было. Ему казалось, что если он сейчас что-то не то ответит или сделает, то обязательно откуда-то появятся два бугая и опять потащат к стеллажам.
Карпуха посмотрел на часы, потом на меня и сказал:
- О, время! Нам пора. Веди меня к очередному нацыку – сегодня у них черный день!

Мы вернулись в кафе. Я хотел представить их друг другу, но не успел. Увидев Прокопчука, который был в вышиванке, надетой под пиджак, Карпуха расплылся в широкой доброжелательной улыбке.
- А ну-ка, поворотись-ка, сынку! – сказал он Прокопчуку на манер Тараса Бульбы. – Экий же ты смешный стал!
Богдан немного смутился – они ведь виделись с Карпухой впервые.
- Да он такой и был всегда, - ответил я. – Любой человек имеет право одеваться, как он хочет.
- Нет возражений, пусть носит вышиванку хоть поверх фрака, - согласился Карпуха, он вообще умел легко соглашаться, когда был неправ.

Мы заказали кофе.
Розовощёкая официанточка, записав наш заказ, спросила, не желаем ли мы к кофе пирожные?
- А какие самые-самые, на ваш вкус? – спросил я.
- А я их не ем – у меня такая конституция, что я быстро набираю вес.
- Да плюньте вы на эту конституцию! – вмешался Карпуха. – Какой там у нее вес? Даже суд конституционный на нее кладет.
Официантка не зная, что ответить, быстро ретировалась, и у нас начался экзамен.

- А скажи-ка мне, пан Богдан, - взял быка за рога Карпуха, – как ты считаешь – правильно, что государство полезло заниматься кинотеатрами – субтитры, переводы?
- Нет, не правильно, - ответил спокойно Прокопчук. – можно возрождать украинскую культуру, но не за счет уничтожения других культур. И потом еще - это личное право владельцев - показывать то, что они хотят - хоть на монгольском, хоть на Азбуке Морзе, хоть только одними жестами.
Карпуха посмотрел многозначительно на меня.
- Второй вопрос. Нужно ли сажать за злостное непризнание факта голодомора?
- Нет, конечно. Сажать можно только за насилие и за призыв к нему или к дискриминации. Но не за трактовку истории. Об этом пусть спорят историки. А любой человек может отвергать не только голодомор, но и то, что Земля круглая. В Англии, я читал, есть общество считающих Землю плоской – и никто их не только за решетку не сажает, но даже в дурку не отправляют.
Карпуха снова посмотрел на меня – уже с уважением. Я кивнул, мол, а что ты думал, привел тебе, кого ты хотел – Людыну, а не мавпу.
И вопрос третий.
- Имеет ли право человек, где бы он ни жил, на высшее образование на родном языке?
- Да. Мало того, те, кто этому противоборствуют, должны быть наказаны.
- А если большинство проголосовало, что все должны учиться на украинском?
- Не имеет значения! Есть вопросы, которые голосовать нельзя. Нельзя, например, голосовать на ком кому жениться. И даже если 99 процентов граждан Украины решат, что я должен жениться, например, на бабке Параске, то я пошлю всех нах и выберу ту женщину, которую люблю я и которая любит меня. Нельзя голосовать, в какого Бога мне верить, что мне есть и пить и, конечно же, на каком языке мне говорить и получать информацию. Потому что всё это – мои личные неголосуемые права, которые выше интересов любых общественных групп, даже всего мира! И то же самое касается прав каждого.
Карпуха вскочил со своего места, подошел к Прокопчуку и крепко обнял его.
- Брат! Я счастлив! – сказал он. – Честно скажу – не ожидал. Ты теперь знай, если хоть один гад хоть где-то хоть в чем-то нарушит твои этнические права, например, посмеется над одеждой, то помни – я на твоей стороне! Потому что сила, брат, не в правде – правда у каждого своя. Сила, она - в равенстве.


Под вечер Богдан уехал. А утром на следующий день ко мне домой завалился сияющий Карпуха с ящиком «Закарпатского» коньяка и двумя коробками «Львовских» конфет.
- А почему две? Мы же про одну договаривались.
- А это бонус тебе. За то, что не позволил мне окончательно разочароваться в человечестве. А то я уже, и в самом деле, начал думать, что всё безнадёжно и мир погибнет из-за всех этих варваров. Жалко мне эту планету – сил нет. Я рад, что ошибался, но теперь знаю - нацыки всё-таки могут становиться людьми.
- Да ладно, всё в порядке. Садись, отметим спасение Земли, - усмехнулся я.
- Нет, я пойду. Мне, знаешь, просто жить легче стало – и настроение такое, что поднять его еще выше даже коньяк не сможет. Кстати, узнай, когда у твоего дрогобычского товарища день рождения, я ему подарю самую красивую вышиванку – от всего сердца. А то я с ним тогда немного при встрече перегнул.
Карпуха ушел. У меня тоже весь день было замечательное настроение. А вечером позвонил Прокопчук. Он сказал, что доехал нормально, а потом, сделав паузу, добавил:
- Игорь, ты меня извини, я сначала не хотел говорить, но не могу держать в себе. Я ведь вчера сказал неправду.
- Где? Какую неправду?
- Ну тогда, в кафе - Карпухе. Понимаешь, я всё-таки считаю, что украинцы в своей стране должны иметь небольшую фору, ну хоть на десять копеек, ну хоть на копейку, но должно быть у них преимущество. Иначе несправедливо получается…
Я не поверил в то, что услышал. В какой «своей стране»? Какую еще «фору»? Я не знал, что сказать. И только спросил:
- Почему же ты говорил не так, как думал?
- Я не хотел тебя огорчать, - тихо ответил он. - Ты мой друг – я понял, что вы поспорили, - и мне не хотелось, чтоб ты проигрывал. Я решил тебе подыграть. Извини, что так получилось…
- …

Я сидел на стуле и смотрел на ящик нераспечатанного коньяка. И что теперь делать? Звонить Карпухе? Но странное у нас выходит с ним пари. Я проиграл, но получил приз. Теперь, если я отдам приз назад – огорчу выигравшего. Если не отдам, промолчу – получится, что обманул. Вот ситуация. Я вздохнул, поднял ящик с коньяком и задвинул его далеко на антресоль. Что ж, тогда остается один выход – продлить пари дальше, никому об этом не говоря. Но уже не на месяц, а как получится. Пока не найду я ему человека, воспитанного в среде националистов, но сумевшего преодолеть эту дикость и стать потом цивилизованным. Таким, для которого личность станет выше, чем нация…

Вот только где?
Игорь СУДАК
(igorsudak@rambler.ru)

[Svetlana]

[Gess]

Ага, статья интересная, да вот только в ней человек которій выступает якобы против национализма - сам есть более ярым националистом, чем все остальные. Критикуя украинский национализм, он одновременно заменяет его русским не видя в нем ничего плохого. Насаждает свои правила поведения, которые сформированы на основе его национального происхождения (русский) , говоря о равности. Высмеивает чуства и мнения других людей, из-за их отличия с собственными. Ставит себя выше других и т.п. Типичный националист. Только русский.

Украинский национализм настолько же нормальное явление, как и русский. По общей своей сути они ничем друг от друга не отличаються.

[NARVASADATA]

НА ЧЁМ КОНЧАЕТСЯ РОДИНА …




(ПРОДОЛЖЕНИЕ «ВЫШИВАНКИ ДЛЯ МАУГЛИ»)





КАРТИНА МАСЛОМ



- А это что за художество? – спросил я Карпуху, войдя в комнату и увидев собственную картину, красовавшуюся на самом заметном месте. – Какой варвар её подверг вандализму?



Я в юности немного рисовал и нередко дарил свои натюрморты друзьям. Один из них – перевернутый утюг, на котором жарится яичница, - достался Карпухе. Картина эта уже провисела не один год у него дома и воспринималась как декоративное пятно. Но то наглое новшество, которое он в нее внес, вдруг полностью поменяло суть. Безобидная композиция - после того, как он прилепил к ней фразу «Ще не вмерла Україна…» - приобрела зловещий и недобрый смысл.



- Да вот, - усмехнулся Карпуха, - немного творчески переосмыслил.



- Ничего себе - немного! – возмутился я. - Ты из моей доброй картины пасквиль сделал! Да еще улыбаешься! Теперь желтая скатерть на ней и синяя стена стали смотреться, как державный прапор. Вилка стала похожа на трезуб, а растекшееся яйцо – и вовсе на саму Украину.



- Верно мыслишь! – похвалил Карпуха, довольный произведенным впечатлением. – Я только еще добавлю от себя: утюг - это бездушная государственная машина, в которой всё поставлено с ног на голову. Искаженное отражение в нем – наша пресса, продажная и лживая. А пустая тарелка – бюджет для народа.



- А подпись внизу «И. Судак» что тогда означает?



- А это город такой в Крыму, разве не знаешь? – он как раз внизу на карте Украины и находится. Да ладно, хватит пялиться - не в галерее! - пошли чай пить. Лемурка вон уже стол накрыла.


Лемурка – это его жена. Спокойная, тихая, улыбчивая женщина – мечта любого холерика. Карпуха в ней души не чаял – родом она была из Донбасса.


- Обожаю восточную красоту, - сказал Карпуха, одной рукой обняв супругу, а другой -помешивая сахар. – Хотя восток всё же дело тонкое! Терриконы – те же горы, а у горцев особая гордость!

- В чем же она особая?

- А дидька лысого они на мову перейдут! – сказал Карпуха. - Они просто русский обогатят наиболее смачными украинскими словами - и всё! - отчего великий и могучий станет еще более могучим и великим. Правда, Лемурка?

- Правда, - подтвердила Лемурка и задумчиво добавила: - А желток в центре белка мне напоминает Киев.

- Точно! Вот умница! - обрадовался Карпуха. - Конечно, это - Киев. Вон как раздулся, весь оранжевый такой - от нахлынувшего национального самосознания.

- А что означает капелька на столе? – задала вопрос его жена.

Все задумались, но на ум ничего не приходило.



- Карпуха, - сказал я. – А тебе не кажется, что вот в таком виде картина может оскорблять чувства граждан Украины?

- Да господь с тобой! Мы что – арабы, что ли? То мусульман можно всякими карикатурами на пророка взбеленить, а мы хоть и не совсем цивилизованные еще, но всё же более адекватные.

- Адекватные? Так ты же националистов мауглями всегда называл…

- И теперь назову. Дикари, они дикари и есть – с архаическим мышлением. Но одно дело не видеть в других людях равных себе, а другое – чувство здоровой самоиронии. Оно у украинцев в крови!



- Далеко не у всех, - высказал я сомнение. - Если с такой картиной стать на Андреевском спуске, то уже через час тебе ее наденут на голову! Это же издевательство над государственными символами! Ты вечно всем под нос Конституцию тычешь, а теперь вот сам ее нарушаешь…

Карпуха при слове «Конституция» замер и поднял голову, как охотничий пес, увидевший дичь.

- А что я нарушаю?

- Да статью 65-ю. Там сказано, что уважение державных символов является обязанностью каждого гражданина. У тебя дома, она есть?

Лемурка засмеялась:

- Как же! Да он с ней спит, с этой Конституцией! Я уже ревновать к ней скоро начну.

Карпуха медленно отставил чай – в его глазах, неотрывно смотревших на меня, появился огонь, предшествующий яростной схватке. Но я уверенно подлил в него масло:

- Преступник ты, Карпуха, рецидивист, каких мир не видывал. Про свои права везде трындишь, а свои обязанности не исполняешь!



- Вот как… - Карпуха смотрел на меня неотрывно, он не чувствовал, что я немного прикалываюсь над ним. – Значит, я хожу по городу, сражаюсь со всякими правовыми имбецилами, разъясняю им статьи, а тут под боком собственный друг детства уже перешел незаметно в их лагерь?

- Ну Карпуха, не я придумал – там ведь черным по белому, - сказал я. – Основной закон, понимаешь ли…

- Понимаю. И даже помню наизусть - там сказано, что я «обязан шанувать» эти символы… Так, может, это я их так шаную. Видишь, время на них потратил, надпись делал, буквы вырезал, приклеивал. А если даже и не шаную – то что тогда? Я что нарушил чьи-то права?

- А причем здесь права?

- Да при том – символы не могут быть важнее прав! Вечно у нас фетиши разные напридумают и боготворят, а живых людей ногами топчут. То висели везде портреты Ленина, молились на них, теперь висят - Шевченко. То сооружали красные уголки, где только можно, теперь уголки голодомора. То была статья за антисоветскую пропаганду, теперь готовят за непризнание геноцида. Всё то же самое, только - сбоку! А на самом деле я обязан в своей стране всего две вещи – платить налоги и не нарушать ничьих прав. Всё, третьего не дано! Все уголовные и административные наказания могут назначаться только за это. Поэтому чтобы я ни сделал с флагом, гимном и гербом - хоть в мусорное ведро совком их собрал и выбросил! - этим я не могу нарушить ничьих прав.



Я смотрел на Карпуху и думал – умеет же он нарываться на неприятности.

- А ты осознаёшь, что оскорбляешь этим чувства тех, для кого это дорого!

- Допускаю, что такие фетишисты есть. Ну и что? Да меня самого каждую секунду оскорбляют, – то пятой колонной называют, то в Россию зачем-то выпихивают (хотя я в ней ни разу не был), то историю мои дети такую изучают, что кажется я в каком-то параллельном, альтернативном мире живу, в котором победили не немцы даже, а предатели и полицаи! А мой родной русский язык – запретили жестче, чем язык нецензурный. Уже думают, как думать на нем запретить. А это уже не чувства мои задевают – тут права растоптаны. Для сегодняшней власти канадская диаспора, лопочущая на мове, ближе и дороже, чем собственные граждане, платящие здесь налоги, но говорящие по-русски. Тебе это ничего не напоминает из сталинского прошлого? Там, например, даже воры и мошенники были всегда более социально и классово близкими, чем инакомыслящие политические. Так и мы тут стали врагами украинского народа, мы здесь - инакоговорящие.





РИСКОВАННЫЙ ЗАМЫСЕЛ



- А я только что, наконец, поняла, что означает оторвавшаяся капелька, - обрадовано произнесла после всеобщей паузы Лемурка. – Это - диаспора.

- Не произносите больше при мне этого слова! – вскипел Карпуха. – У нас власть – уголовная. И это не метафора, я отвечаю за свои слова. У них идея соборности нации, идея украинизации выше достоинства человека. Эта утопия у них – в приоритетах, а это и есть преступление. Как у Сталина была утопия – коммунизм, ради построения которого можно было уничтожить в Сибири миллионы людей-щепок. Как у Гитлера была иллюзия – чистота арийской крови, ради которой можно было сгноить в концлагерях миллионы нечистокровных. Утопии и иллюзии в итоге потом рухнули, а остались только изувеченные и недопрожитые жизни. Так и у этих будет. Сегодня, когда все нации уже перемешиваются, как в огромном миксере, причем с ускорением, то очень скоро выяснится, что никакой соборной нации и единого этноса у них не получится, а останутся только поломанные судьбы людей, чьим детям даже не дали научиться грамоте. Да! А как еще назвать тех, кто не умеет писать на родном языке, на котором говорит и думает? Ликбез еще потом потребуется после такой власти. А ты мне суёшь 65-ю статью – когда все эти символы державы стали для многих в стране не предметами гордости, а символами насилия над личностью. Вот до чего дожились! Есть такая поговорка…

Но Карпуха не успел закончить фразу – в дверь позвонили – и Лемурка пошла открывать.

Это прибыл слесарь из ЖЭКа. Он был веселый и слегка нетрезвый. Обычный такой слесарь, если б не выглядывающая из-под спецовки довольно-таки поношенная вышиванка.

- Ну, де тут ваш радiатор?

- Если скажу, что на балконе, вы поверите? - сказал Карпуха, с удивлением глядя на новоприбывшего. - Мы вас, вообще-то, пять дней назад вызывали.

- Та то не сердьтесь – багато роботи. Так що вiн не грiє?

- Чтоб вас так жена грела, как нас радиатор.



Слесарь прошел в комнату и пощупал батарею, сначала сверху, потом снизу. Мы молча смотрели на него. Потом он спросил:

- Вибачте, менi потрiбне щось важке – постукати.

Карпуха огляделся вокруг.

- Вот этим можно, - он взял с полки чугунный бюст Шевченко и протянул слесарю. Этот бюст, помнится, ему подарили еще в пятом классе, как лучшему чтецу украинских виршив.

- Нi – испуганно замотал головой слесарь, - я не можу. Це ж наш Кобзар.

- Ну и что?

- Це символ боротьби за свободу.

- А извините, я всё время забываю – это ж наш татем. Наш идол, так сказать с большой буквы. А у меня, понимаете, что-то с головой - ну не чувствую волнения при виде его и всё! Кусок металла для меня он нефункциональный. Я как-то больше привык живых людей уважать, а не идолов. Ну ладно… Возьмите тогда Пушкина – он был при жизни веселый малый, он не обидится. Поэт в России, говорят, больше, чем поэт. А если надо, он - и молоток.

Слесарь постучал Пушкиным по радиатору.

- То вона у вас, скорiш за все, чимось забилась, - сказал он, прислушавшись, – та ще iржею вкрилася зсередини. Треба прочищати. То давайте домовимось назавтра зранку – десь о десятiй. Егє?

- Eгє, - согласился Карпуха, - только не опаздывайте.

Специалист по радиаторам уже было направился к выходу, как вдруг застыл, уставившись на картину.

Мы все замерли тоже.



- Яка цiкава у вас картина! – произнес он наконец, восторженно цокнув языком. -Генiальна - самiciнька правда. То ми москалям так вiдповiдаємо: «Ви нам газ перекрили, а ми, кмiтливi, хоч на прасцi, але все ж таки приготуємо собi їжу - та будемо жити далi. Разом iз європою. Дуже, дуже гарна картина…

Мы с Карпухой переглянулись и, надо сказать, сделали немалое усилие, чтоб не расхохотаться. А когда слесарь ушел, Карпуха сказал:

- Вот видишь, а ты говоришь – оскорбятся, на голову наденут. Тут дело даже не в самоиронии, а в том, что люди всегда будут видеть именно то, что они хотят видеть. В науке есть такое понятие – «психология восприятия». Поэтому у нас эскулапы с запада считают, что президента отравили вражеские агенты, а гиппократы с востока и юга убеждены, что он сам виноват, что это последствия операции по омоложению - стволовые клетки не так активизировались. Вот так-то. Все поведенные на чем-то вообще всегда готовы увидеть красивую радугу там, где нормальные люди видят бензольные пятна. Особенно таким выпадением зрения страдают нацыки. Я даже - знаешь что – закажу, чтоб мне эту картину с надписью на футболку пересняли. И вот увидите - ни один патриот свидомый мне даже слова плохого не скажет, все будут только хвалить! Через неделю, кстати, я слышал, у них какое-то збиговисько тут в Киеве – вот туда я и схожу. Куртку сниму и буду в одной футболке там прохаживаться. Спорим, что никто из этих мыслителей не подумает, что я над ними издеваюсь?



- Нет, стоп! – возразил я поспешно. – Вот спорить с тобой я не собираюсь. Ты после этого съезда на инвалидную коляску пересядешь, а то и еще хуже, а я что – радоваться, что я выиграл, буду? Хватит мне таких выигрышей! Мало того, Лемурку пожалей – где она второго такого ненормального мужа найдет? Ты думаешь, все такие благодушные, как твой слесарь – тебя сразу раскусят как пятую колонну. Тебя на этой футболке вздернут на самом видном месте.

- Ну ты загнул, фантазёр! Да ладно, пошутил я, - отмахнулся Карпуха и перевел разговор на другую тему.


«АБОНЕНТ НАХОДИТСЯ ВНЕ ЗОНЫ»



Это случилось через несколько дней. У меня поздно вечером просто взорвался телефон – звонила Лемурка.

- Карпуха… - всхлипнула она и замолчала.

- Что Карпуха, - переспросил я. – Лемурка, что случилось?

- Карпуха… не пришел домой до сих пор… И мобильный отвечает, что он вне зоны…

- А когда он ушел?

- Днем еще… я была на работе. Он, ты же знаешь, такой обязательный, сам меня всегда ругал за любую неорганизованность… Что-то случилось… Надо звонить в морги… - Лемурка стала плакать.



- Какие морги?! – почти крикнул я. - Возьми себя в руки. Я прошу – не волнуйся. Всё будет хорошо. У меня уже был такой случай с одним знакомым – так потом выяснилось, что он просто встретил армейского кореша, ну и загуляли… Найдется и Карпуха, живой и здоровый.



- Игорь, но знаешь еще что… Я вот чего боюсь, он же вчера переснял себе на белую футболку твою картину с этой дурацкой надписью…

- Что??? – я аж опешил. – Он таки сделал эту глупость?

- Да, - шморгнула носом Лемурка. – И утром надевал ее, примерял и радовался, как картина красиво смотрится в зеркале, и смеялся, что, мол, это у него такая будет вышиванка.

- Да-а-а, - произнес я. – И правда, я слышал по телеку - сегодня все эти националисты собирались. Ладно, давай надеяться на лучшее, но больницы всё-таки я обзвоню. У меня знакомый хирург работает в «Спецтравме» - туда со всего Киева пострадавших привозят. С него и начну. Ты только не волнуйся. Я уверен – всё, будет хорошо. Сейчас главное найти, где он. Жди. Пока.



Я положил трубку и не успел даже взять городской справочник, как вновь раздался звонок.

- Привет! – услышал я знакомый бодрый Карпухин голос. – Извини, если разбудил, до дома что-то не могу дозвониться – все телефоны заняты, так я - тебе. Что нового?

- Как - «что нового»? Ты издеваешься? Тебя уже по моргам ищут, Лемурка с ума сходит. Где ты?

- В больнице я и мобильник потерял. А что разве ей отсюда не перезванивали – я просил.

- Никто не звонил… А что с тобой?

- Да пустяки, руку немного повредил – так ее зашивали и оставили меня полежать здесь до завтра. Серьезно, ничего страшного. Подъезжай завтра в первую городскую – заберешь меня. И перезвони Лемурке, успокой. А то мне не дают тут долго аппарат занимать.

[NARVASADATA]

ПАЛАТА № 5

Я вошел в палату. В первую секунду палата мне напомнила передачу «Свобода слова». Больные сидели или лежали по своим кроватям, а в центре стоял Карпуха и что-то страстно говорил. Вид у него был, как после рукопашного боя: рука перевязана, под глазом - большой фингал, футболка в пятнах крови, разорвана в двух местах. А на груди - прямо через всю картину - черным фломастером сияла жирная надпись: «Слава героям УПА!»



«Господи, что же они с ним делали?», - мелькнула у меня в голове первая мысль. Карпуха меня не замечал – он как раз завершал рассказывать какую-то очень важную теорию.



- … вот так примерно лично я представляю себе будущее относительно языков на планете. Но в то же время я вполне допускаю, что украинская мова не только не исчезнет через сто лет, но и станет единственным мировым языком общения человеческой цивилизации. На ней будут говорить, писать и получать информацию все жители нашей планеты – от мала до велика.



- Ну це вже ви пустилися берега – такого не може бути! - усмехнулся пожилой мужчина, полусидевший на кровати в углу. – Такi дива навiть уявити важко.



- Ну почему же? – спросил его Карпуха. – Ещё Аристотель говорил: «Всё помышленное возможно!» А у вас просто, батенька, фантазия бедная и фосфором достаточно не насыщенная. А вот я такой вариант очень хорошо представляю. Если завтра на Северную Америку упадет большой метеорит, а Южную Америку накроет цунами, если Азию разрушит землетрясение, а Африку скосит СПИД, если Западную Европу и Россию затопят растаявшие ледники – то, я вам здоровую руку даю на отсечение, украинский язык уверенно станет господствующим на Земле – потому что других практически уже не будет! И вот тогда все оставшиеся в живых вороги и вороженьки нашей нации поймут, наконец, всю мудрость украинской идеи.

- Больные, все по кроватям! – раздался голос медсестры, вошедшей с кучей градусников в стакане. – Утренняя померка температуры.



Тут Карпуха увидел меня. Я был так озадачен его речью, что даже он это заметил.

- Здорово, - сказал Карпуха. – Что-то ты выглядишь, как будто пурген принял?

- Привет, – поздоровался я. – Да я как раз в порядке, я за твое состояние беспокоюсь – и физическое, и общеинтеллектуальное. Вижу тебе крепко досталось…

- Да брось ты! – ответил он, ставя градусник подмышку и садясь на свою кровать.



- Карпуха, что ж ты так подставляешься? Говорил же я тебе, что разоблачат… - сказал я, присаживаясь рядом на свободное место. - Ты что неуязвимым себя возомнил? Ты сервер Бога взломал и бессмертие себе поставил? Ничему жизнь не учит! Нафиг тебе эти нацыки сдались?

- Мне – нацыки? Да в судне больничном я их видал! Не нужны они мне, это я им всё время зачем-то нужен. Они почему-то считают, что имеют право меня ломать и куда-то вести. Я для них не личность, а селекционный материал для выведения нового этноса. Мичурины хреновы! И дело не в том даже, что - как сказал Есенин: “Человек в этом мире не бревенчатый дом - не всегда перестроишь наново!» - а в том, что человека вообще не нужно перестраивать под всякие теории. Вот проблема.



- Зря вы так, - вмешался вдруг дядька с перевязанной головой, сидевший на койке возле окна. – Я вот киевлянин в седьмом колене и в основном говорю по-русски, но понимаю и признаю – Украина должна быть украинской. И те, кто сберегли язык и нас теперь обучают ему, они нам этим только добра желают. И вообще, как говорят, сколько знаешь языков столько ты человек.



- А глухонемой тогда для вас кто – амёба безъязыкая? – ответил Карпуха. – Полиглотом быть, конечно, замечательно, да только учить язык или не учить, тратить на это свое время или нет — решает каждый для себя добровольно – тем более в зрелом возрасте. В мире полно полезных и важных вещей - например, зарядку делать по утрам или питаться по диете, - но только мы сами должны выбирать, чему отдать предпочтение. Иначе мы только и будем, что гнуть друг друга — каждый, кто временно сверху — под свое представление о счастье. Вот завтра, например, к власти придут вдруг культуристы и спортсмены во главе с Кличко и Вирастюком, то кто им помешает заявить: «Физкультура — это здоровье, каждый человек в состоянии поднять свой вес. Здоровье объединяет нацию». И выдадут первый указ — двери в подъездах и учреждениях утяжелить, а лифты и эскалаторы остановить. Все вроде для нас, для людей, для нашей физической культуры, но идиотизм налицо.




УКРАИНА ДЛЯ УКРАИНЦЕВ



- Самое главное, чтоб патологоанатомы к власти не пришли, - заметил я. – Ты, Карпуха, расскажи лучше, как ты на бандеровском съезде побывал?

- Да никак.

- То есть?

- Не дошел я туда.

- Не дошел? Тебя что еще на подходе вычислили?

- Да нет, тут совсем другая история приключилась.

- ?



- Могу рассказать, если так хочешь. Надел я вчера утром футболку, сверху куртку и поехал, как и обещал, на нацшабаш. Но не успел отойти далеко от дома, слышу – собака где-то скулит. Причем не просто скулит, а с таким предсмертным завыванием. Я – в соседний двор, а там - стройплощадка и группа пацанов-подростков столпилась, и дым идет. Я подхожу к ним и - чуть сердце не оборвалось: в закрытой корзинке, обложенной горящей бумагой и сухими ветками, мечется собака - ее сжигают заживо! «Вы что делаете, гады?» - начал я их расталкивать. А мне без разговоров - сразу в глаз, да так, что я на задницу сел. Но они ж не знали, что ударить меня это все равно что живой водой плеснуть и силы мне добавить. Я ж себя потом не помню - раскидал их, сбил корзину ногой с огня. Потом схватил какую-то арматурину - эти живодеры в рассыпную! Я - к собаке. Сорвал крышку - а она лежит, лапками голову накрыла и дрожит, совсем как человек. И шерстка в разных местах обгоревшая. У меня от жалости слезы навернулись – что за изверги! Я взял эту собаку на руки, и тут вдруг она зыркнула обезумевшими зрачками, дернулась и со всей мощи цапнула меня зубами за руку - да так, что от боли у меня в глазах потемнело, - и дала дёру. Представляешь, она дуреха, не поняла, что это я спас ее. У меня кровь фонтаном - хорошо больница в одном квартале. Я так сам сюда и добрел.



- М-да, - только и сказал я. – А «Слава героям УПА!» на груди тебе тоже дворняга написала?

- Да нет, - усмехнулся Карпуха. – Лозунг этот мне уже здесь оформили. Вон он, кстати, сидит – на суслика похож. Мне когда руку зашивали, пришлось футболку снять – так этот герой в гипсе прискакал на одной ноге с фломастером в зубах и напакостил.

Я посмотрел на парня, на которого он указал. Скромный худенький паренек в пижаме, возле кровати - костыли. Увидев, что мы на него смотрим, крикнул: «Хай живе Україна!» - и поднял три пальца.

- И что ты ему сказал?

- А что ему говорить? Голову ведь не загипсуешь – дурачок.

- Дякую тобi, боже, що я не москаль! – снова выкрикнул паренек.

Мы посмотрели на него с жалостью – парень был, действительно, болен.



- И я тоже благодарю Бога, что он не москаль, – отозвался еще один пациент – бородатый мужик с кровати возле стены. - Нам в России такие даром не нужны. Да, пожалуй, и вам в Украине.

- А вы россиянин? – спросил я.

- Да, из Калуги. В командировке тут был по делам фирмы – да попал в аварию. У нас, знаете, своих тоже хватает националистов, с той только разницей, что этот кошмар не стал официальной политикой страны, и уж тем более приоритетом. Вообще, если сказать по сердцу, жаль, что Украина повернулась к нам спиной. Что ж, наверно лучше быть 51-м штатом, чем 15-й республикой. Впрочем – выбирать вам. Только ведь никогда не знаешь, что лучше. Когда путчисты устроили бучу, чтоб сохранить Союз, они тем самым его быстро и развалили. Вы хотите в НАТО, а завтра окажется, что из Европы бежать надо. Я не утверждаю, но кто знает? И вы протянете снова свои руки в нашу сторону – и мы ведь вас не отвергнем, хоть и следовало бы! И даже не будем просить извиняться. Как не просили никогда раньше. Примем как своих, бывает… Брат есть брат.

- Пiтерський Ведмед тобi брат! - откликнулся парень. – Мiй дiд казав, що договiр з москалем не коштує навiть паперу, на якому його написано.



- Так мы не договором – мы делом доказали братское к вам отношение. Историю помните? По пазлам собирали мы Украину. При Ленине – щедро очертили её границы. При Сталине – присоединили Галычину. При Хрущеве – за так подарили Крым. А при Ельцине – всё это скопом отпустили. А в ответ что Украина? Как та дворняга, что вот рассказал человек, - кусанула до кости и убежала, порыкивая.



- Ну вы уж так густо медом с нектаром Россию не рисуйте – за тыщу лет всякое бывало, - не согласился Карпуха. – Но только знаете, надо прекращать смотреть на историю как на руководство к действию. Что было - то было. И хватит меряться такими размытыми понятиями, как страна. Украина разная и Россия неоднозначная. Пора мерить каждым индивидуально. Зуб ведь не у государства болит, и не у нации, он болит у человека. И нейронные связи завязываются в голове, а не в извилинах улиц и парков. И сердце прекращает биться у каждого свое, а не общее. А что такое для человека Родина и тем более любовь к ней, то это ему самому решать и никому больше. Интимное это дело – Родина.

- А помните, песня такая хорошая была, - сказал бородач из Калуги, – «С чего начинается Родина?»



- Да, помню, душевная очень. Только я не смогу уже перечислить наверняка, с чего она там начинается, - развел руками Карпуха. – Но зато точно теперь знаю, на чем Родина заканчивается. Когда ты в своей стране, в которой родился, вырос и живешь, - в один день становишься вдруг чужим. Как в Чернобыле. Как будто рванул националистический реактор. Вроде ничего не изменилось. Вроде всё то же. Тот же воздух и дождь, те же птицы, деревья и дома, только жить становится невыносимо. Ты уже чувствуешь, как что-то невидимое отторгает тебя. Ты становишься пятой колонной, пятым колесом. И тебе создают такую житуху, чтоб ты начал искать пятый угол. У тебя отбирают язык, историю, культуру – всё, что тебе было дорого. Даже право на выбор в обучении детей. Мол, дети твои переучатся. А я что? Отработанный материал? Я же живой и неповторяемый, как и каждый из нас. Есть такой стих украинского поэта – там были такие строчки:

Ти знаєш, що ти — людина?
Ти знаєш про це чи ні?
Усмішка твоя — єдина,
Мука твоя — єдина,
Очі твої — одні.

Більше тебе не буде.
Завтра на цій землі
Інші ходитимуть люди,
Інші кохатимуть люди —
Добрі, ласкаві й злі…

Я – человек, в единственном экземпляре. Я, как и все, одноразовый. Даже если меня клонировать, сделать мою точную копию – это буду уже не я, это будет другой человек, который тоже будет иметь право выбора - своего выбора. Это разве сложно понять?

Карпуха, вздохнул, потом махнул рукой:

- Ладно, мне пора, всем «пока». Выздоравливайте. Благодарю за компанию.

Мы прошли больничным двориком и поймали такси.

Возле Карпухиного дома я расплатился с водителем, помог своему пострадавшему товарищу выйти из машины, и мы направились к подъезду. Прямо у двери сидела рыжая дворняга.

- Ах, вот и она, красавица! – воскликнул Карпуха и остановился перед ней. - Что же ты, дуреха, наделала?



Дворняга, увидев его, вдруг виновато опустила голову и завиляла хвостом, даже не хвостом, а всей задней частью туловища. Весь ее вид показывал полное и чисто-собаче-сердечное раскаяние. Карпуха протянул к ней здоровую руку и потрепал ее за ушами.

- Дурилка картонная, - пожурил он ее дружелюбно, - неразвитая твоя голова. А мне из-за тебя сорок уколов назначили. Хотя я вижу ты вполне здоровая, просто бестолковая немного, ну, точно, вылитая Украина. И что с тобой делать? Ладно, пойдем ко мне - покормлю.

Рыжая дворняга лизнула его руку, потом нос и счастливая забегала вокруг.



- Всё, Карпуха, я пойду! – сказал я, посмотрев на часы.

Карпуха выпрямился и открыл дверь, пропуская собаку. Он выглядел уставшим, но глаза блестели. Через расстегнутую куртку была видна часть картины на футболке. Я заметил, что если раньше красной была на ней только маленькая лампочка на утюге, то теперь красный цвет доминировал в виде высохших пятен. И я сказал ему об этом. И еще сказал, что мы не обсуждали, что может означать эта лампочка.

- А тут кому что ближе, - ответил Карпуха. – Одни увидят в этом символ советского прошлого, другие – призрак национального будущего. А для меня? – Карпуха задумался. –Огонь, может, или пожар. Не знаю… Я вообще символы не люблю.



Заходя в подъезд, Карпуха обернулся и добавил:

- Кстати, я забыл сказать, через неделю здесь ожидается факельное шествие под девизом «Украина - для украинцев!» - городские власти его любезно позволили. Я тоже решил принять посильное участие - сегодня же поеду покупать огнетушитель.



- Покупай два.